Иоганн Вольфганг Гёте
 VelChel.ru 
Биография
Хронология
Семья
Галерея
Стихотворения
«Западно-восточный диван»
Из периода «Бури и натиска»
Римские элегии
Сонеты
Хронология поэзии
Эпиграммы
Афоризмы и высказывания
«Избирательное сродство»
Статьи
Новелла
Вильгельм Мейстер
Рейнеке-лис
  Предисловие
  Песнь первая
  Песнь вторая
  Песнь третья
  Песнь четвертая
  Песнь пятая
  Песнь шестая
  Песнь седьмая
– Песнь восьмая
  Песнь девятая
  Песнь десятая
  Песнь одиннадцатая
  Песнь двенадцатая
  Примечания
  Подстрочный перевод
Разговоры немецких беженцев
Страдания юного Вертера
Фауст
Драматургия
Герман и Доротея
Биография и Мемуары
Об авторе
Ссылки
 
Иоганн Вольфганг Гёте

Рейнеке-лис » Песнь восьмая

Песнь Восьмая


Шли они оба, шагали степью привольной все дальше
Гримбарт и Рейнеке, — шли, ко двору короля направляясь.
Рейнеке вдруг восклицает: «Будь там, что будет, но сердце
Чует мое, что отлично все на сей раз обойдется.
Милый племянник! С тех пор, как душу свою перед вами
Исповедью облегчил я, впадал я опять в прегрешенья.
Слушайте всё: о большом и о малом, о старом и новом.

Знайте: из шкуры медведя добыть я себе ухитрился
Очень изрядный кусок. Заставил я волка с волчихой
Мне их сапожки отдать. Так местью себя я потешил.
Все это ложью добыто! Я распалить постарался
Гнев короля и вдобавок ужасно его одурачил:
Сказку ему рассказал, и насочинял в ней сокровищ!
Мало мне было того — я убил и несчастного Лямпе,
Это убийство взвалив на невинного Бэллина! Страшно
Рассвирепел государь — и по счету баран расплатился.
Кролика тоже хватил очень здорово я за ушами, —
Чуть не прикончил совсем. Каково же мне было досадно,
Что убежал он! Еще я покаяться должен: и ворон
В жалобе прав. Я женушку ворона, фрау Шарфенебе,
Скушал! Уже исповедавшись вам, совершил я все это.
Но об одном я тогда позабыл — и хочу вам открыться
В плутне одной, о которой узнать вы должны непременно,
Ибо носить мне на совести это не так уж приятно.

Волку подстроил я пакость: мы с ним в тот раз направлялись
Из Гильфердингена в Кокис[37]. Видим — пасется кобыла
И жеребеночек с нею[38]. Оба черны, как вороны.
А жеребенку — месяца три иль от силы четыре.
Изегрим очень был голоден и говорит мне, страдая:
«Справьтесь-ка, не согласится ль кобыла продать жеребенка?
Сколько возьмет за него?» — Подошел я и выкинул штучку:
«Фрау кобыла, — я ей говорю, — жеребеночек этот,
Видимо, собственный ваш, — интересно узнать — не продажный?»
«Что ж, — отвечает она, — уступлю за хорошую цену, —
Точную сумму прочесть вы можете сами, любезный, —
Тут, под копытом под задним она обозначена ясно».
Дело я сразу смекнул — и ей отвечаю: «Признаться,
В чтении, как и в письме, я меньше успел, чем хотел бы.
Не для себя приглядел я ребеночка вашего, — друг мой
Изегрим хочет условия выяснить. Я лишь посредник».

«Пусть, — отвечает кобыла, — придет он и выяснит лично».
Я удалился, а волк меня все дожидался поодаль.
«Если хотите покушать, — сказал я, — валяйте! Кобыла
Вам жеребенка продаст. У нее под копытом под задним
Значится стоимость. Цену она показать предлагала,
Но, к моему огорченью, терять мне приходится много
Из-за того, что читать и писать не учился. Что делать?
Дядюшка, сами отправьтесь, авось разберетесь получше…»

Волк отвечает: «Чтоб я не прочел! Это было бы странно!
Знаю немецкий, латынь, итальянский и даже французский:
В Эрфуртской школе когда-то учился я очень усердно[39]
У мудрецов и ученых. Я перед магистрами права
Ставил вопросы и сам разрешал их. Я был удостоен
Степени лиценциата! В любом разберусь документе
Так же, как в собственном имени. Мордою в грязь не ударю.
Вы меня здесь дожидайтесь, — прочту — мы увидим, чем пахнет…»

Вот он пошел и у дамы спросил: «Что стоит ребенок?
Но без запроса!» Она отвечает: «Извольте, почтенный,
Цену сами прочесть у меня под задним копытом».
«Так покажите же!» — волк говорит, а кобыла: «Смотрите!»
Ножку она из травы подняла, а подкова на ножке
Новая, на шесть шипов! Кобыла и на волос даже
Не промахнулась — лягнула в самую голову! Наземь
Волк, оглушенный, упал, как убитый, а лошадь махнула
Прочь во весь дух! Изувеченный волк провалялся немало,
Час, вероятно, прошел, пока он чуть-чуть шевельнулся —
И по-собачьи завыл. Подхожу, говорю ему: «Дядя,
Где же кобылка? Сынок ее вкусен был? Сами наелись,
А про меня и забыли? Стыдитесь! Ведь я же посредник!
После обеда вы сладко вздремнули. Так что же гласила
Надпись у ней под копытом? Ведь вы — столь великий ученый!»

«Ах, — он вздохнул, — вы еще издеваетесь?! Как же сегодня
Не повезло мне! Поистине, камень — и тот пожалел бы!
О длинноногая кляча! Скорей бы тебя к живодеру!
Ведь оказалось копыто подкованным! Вот что за надпись:
Шесть на подкове шипов — шесть ран в голове моей бедной!»

Еле он выжил, несчастный!.. Теперь, дорогой мой племянник,
Я вам признался во всем. Простите грехи мои, Гримбарт!
Что там решат при дворе, неизвестно, однако я совесть
Исповедью облегчил — и грешную душу очистил.
Как мне, скажите, исправиться, как мне достичь благодати?..»

Гримбарт ответил: «Новых грехов угнетает вас бремя!
Да, мертвецам не воскреснуть, хоть было бы лучше, конечно,
Если бы жили они. Но, дядюшка, в предусмотренье
Страшного часа и близости вам угрожающей смерти,
Я, как служитель господень, грехи отпускаю вам, ибо
Недруги ваши сильны и исход наихудший возможен.
Прежде всего, вероятно, вам голову зайца припомнят.
Дерзостью было большой, согласитесь, дразнить государя, —
Вам повредит это больше, чем вы легкомысленно мните …»

«Вот уж нисколько! — ответил пройдоха. — Сказать вам по правде,-
В жизни пробиться вперед — искусство особое. Разве
Святость, как в монастыре, соблюдешь тут? Знаете сами:
Медом начнешь торговать, придется облизывать пальцы.
Лямпе меня искушал, — он повсюду прыгал, носился,
Все мельтешил пред глазами, жирный такой, аппетитный …
И пренебрег я гуманностью. Много добра не желал я
Бэллину также. Они — страстотерпцы, а я себе грешник.
Кстати, каждый из них был достаточно груб, неотесан,
Глуп и туп. И чтоб я разводил церемонии с ними?
Это уже не по мне! Ведь сам я, с отчаянным риском
Спасшись от петли, хотел, хоть к чему-нибудь их приспособить, —
Дело не шло. И хотя я согласен, что каждый обязан
Ближнего чтить и любить, но таких ни любить не умею,
Ни уважать. А мертвец, говорили вы, мертв, — и давайте
Поговорим о другом… Наступило тяжелое время.
Что это в мире творится? Хотя мы и пикнуть не смеем,
Видим, однакоже, многое да про себя и смекаем.

Грабить умеет король не хуже других[40], как известно:
Что не захватит он сам, оставит медведю иль волку.
Он-де имеет права! И ведь никого не найдется,
Кто бы сказал ему правду! Настолько глубоко проникло
Зло! Духовник, капеллан … но молчат и они! Почему же?
Тоже не промахи: глядь — и завел себе лишнюю ряску.
Сунься-ка с жалобой! Ах, с одинаковой пользою можешь
Воздух ловить! Убьешь только время напрасно. Искал бы
Прибыльней дела. Что было, то сплыло! И то, что однажды
Отнято сильными мира, к тебе не вернется. А жалоб
Тоже не любят: они под конец докучать начинают.
Лев — государь наш. И все, что себе оторвать он намерен,
Рвет он по-львиному. Нас он, презренных, считает своими —
Ну и, конечно, все наше тоже своим он считает.

Что вам, племянник, сказать? Августейший король уважает
Тех исключительно, кто с приношеньем приходят и пляшут
Под королевскую дудку. Ах, это так очевидно!
Ну, а что волк и медведь в совете опять заправляют,
Многих испортит: воруют и грабят они, а — в фаворе.
Все это видят, молчат, — ведь каждый о том же мечтает.
Четверо-пятеро там наберется вельмож, царедворцев,
Что к государю всех ближе и взысканы больше всех прочих.
Если такой горемыка, как Рейнеке, стянет курчонка,
Все на него ополчатся, на розыски бросятся, схватят,
Приговорят его гласно и единогласно все к смерти.
Вешают мелких воришек, похитчикам крупным — раздолье:
Правь как угодно страной, захватывай замки, поместья!
идите ль, друг мой, на все это глядя и соображая,
Начал игру я вести точно так же и думаю часто:
Это, как видно, законно, коль так большинство поступает.
Правда, совесть иной раз проснется, напомнит о божьем
Гневе, о страшном суде и наводит на мысль о кончине:
Взыщется там за малейшую мелочь, добытую кривдой.
Тут начинаю впадать я в раскаянье, но ненадолго.
Стоит ли быть безупречным? Время такое, что даже
Самые лучшие от пересудов толпы не спасутся.
Чернь повсюду тычет свой нос, все выведать любит —
И ничего не простит, сочинит не одно, так другое.
В этих низах, я скажу вам, хорошего мало найдется, —
Мало, по совести, кто заслужил там господ справедливых.
Только дурное у них на уме — в разговорах и в песнях.
Хоть о своих господах и похвального тоже немало
Знают они, но об этом молчат, вспоминают не часто.
Я возмущаюсь особенно тем заблужденьем тщеславья,
Коим охвачены люди: мол, каждый из них, опьяненный
Буйным желаньем, способен править судьбою вселенной.
Ты бы жену и детей содержать научился в порядке,
Дерзкую челядь приструнь, и покуда глупцы достоянья
Будут проматывать, ты насладишься умеренной жизнью.
Как же исправить мир, если каждый себе позволяет
Все, что угодно, и хочет другим навязать свою волю?
Так мы всё глубже и глубже в безвыходном зле погрязаем:
Сплетни, ложь, оговоры, предательство и лжеприсяга,
И воровство, и грабеж, и разбой— лишь об этом и слышишь.
Всюду ханжи, лжепророки народ надувают безбожно.

Так все кругом и живут. А скажешь от чистого сердца —
Каждый беспечно ответит: «Аи, да уж если б настолько
Тяжек и страшен был грех, как эти ученые вечно
Всюду долбят, то священник тогда не грешил бы подавно».
Так, на дурные примеры ссылаясь, они обезьянам
Уподобляются, созданным для подражанья, поскольку
Мышленье, выбор, на их беду, не даны им природой.

Страница :    << [1] 2 > >
Алфавитный указатель: А   Б   В   Г   Д   Е   Ж   З   И   К   Л   М   Н   О   П   Р   С   Т   У   Ф   Х   Ц   Ч   Ш   Э   Ю   Я   #   

 
 
Copyright © 2017 Великие Люди   -   Иоганн Вольфганг Гёте